shadow

Глазами француза из России и о внутренней политике европы


shadow

фф-300x285

Вырезка из книги Александра Лаца, в которой он, как француз переехавший в Россию рассуждает о нашей стране и часто сравнивает со странами ЕС. Много интересных букв.

Многие русские видят политическую систему своей страны жутко коррумпированной, прогнившей, закрытой и абсолютно безнадежной. Они беспрестанно описывают свою ненависть к чиновникам, говорят о желании либо изменить систему, либо покинуть страну. Они обескуражены поведением госаппарата, которое считают не только недопустимым, но и неизменяемым.

«У меня опускаются руки», — сказала мне одна русская подруга о реконструкции тротуаров в центре Москвы. «У меня опускаются руки», — говорила она о жестоком, нелогичном и непрофессиональном поведении некоторых своих соотечественников, которым, однако, платят за предоставление государственных услуг. В основном молодые русские, высказывая недовольство ситуацией, обвиняют во всем политическую систему России, а государство видят эдаким агрессивным хищником. Один из моих друзей сказал мне, что в России беглец, которого разыскивает власть, традиционно мог спастись в деревне — потому что люди всегда будут сочувствовать тем, кто находится в конфликте с государством.

Агрессивность россиян, которых «Достала» (с большой буквы Д) их система, направлена на русскую политику. Подобные чувства проявляют некоторые иностранцы, считая русскую политическую власть ответственной за то, что им самим трудно прижиться и спокойно работать в России. Некоторые из них, только переехав в Россию, начинают говорить о Западной Европе как о потерянном рае: «А вот у нас…» И россиян, и иностранцев, которые активно критикуют условия жизни в России, объединяет тот факт, что они считают: «На Западе — лучше».

Кандидат «креативного класса» на выборах в президенты России в 2012 году Михаил Прохоров призывал открыть границы с Евросоюзом и закрыть — со странами Центральной Азии, тем самым нарушив региональный постсоветской и евразийский подход, заменив его проектом присоединения России к Западу, в своего рода «Западную судьбу».

Я был воспитан во французской культуре, и я знаю, что «так» во Франции и Западной Европе. Я высоко ценю тот факт, что госаппарат во Франции помогает гражданам намного больше, чем в России. Франция разработала модель общества, в котором так называемая государственная служба до недавнего времени работала отлично. Только совсем недавно начались трудности в работе госсектора, и в основном по финансовым причинам.

Я также знаю, что «не так» и как вещи развиваются во времени. Франция очень состоятельная страна, в которой богатые становятся богаче, а бедные становятся еще беднее. Растет безработица, как и во всех европейских странах. У государства большой внешний долг, но оно продолжает занимать. Социальные проблемы накапливаются, а политикам не хватает энергии для их разрешения. Но это не тот аспект, который очаровывает и привлекает русский «креативный класс» и «критикующее поколение». Русские знают, что Франция до сих пор считается родиной прав человека и что в странах Западной Европы множество законов защищают граждан. Критики русской политической власти считают, что социальные свободы лучше гарантированы в западных странах, чем в России, и думают, что законы о личной свободе делают жизнь гораздо приятнее. Но вот парадокс: для меня и многих других французов, с которыми я часто говорил, эмиграция в Россию была настоящим глотком свежего воздуха.

Дом, в котором мы живем, — новый. Приятной неожиданностью стало то, что мы с соседями поселились там практически одновременно и быстро подружились. На нашем этаже появилась реальная социальная жизнь. Четыре квартиры на нашей лестничной площадке занимают молодые люди примерно тридцати лет, примерно одинакового социального уровня, и это, вероятно, упростило наше общение.

Меня очень удивило то, какие разные люди — наши соседи. В квартире справа живет Ева, она только что развелась и выгнала своего мужа, русского, бывшего военного. После десяти лет службы в армии он ушел работать в частную компанию, которая продает промышленные весы. Другие соседи — Дмитрий и Марина. Она — украинка, немного говорит по-французски; он — русский. У них маленькая дочь. А в конце коридора живет Тимур. Он этнический кавказец из Майкопа, но всегда жил в Москве. Моя жена Женя — карелка; и, если не учитывать меня, получается типичное постсоветское коммьюнити. Я уже говорил, что мы быстро подружились, особенно с Евой и Тимуром, и даже поставили дверь, чтобы закрыть доступ к нашему этажу, чем создали небольшой общий коридор, который женщины называют «коммунальный этаж».

Мои соседи — отчасти этот самый «креативный класс». Они молодые, современные, у них хорошая работа. Почти все они на выборах голосовали за Прохорова. Я очень подружился с Тимуром (он голосовать не ходил). В первый раз мы пересеклись, когда он позвонил в дверь моей квартиры — попросить немного масла для приготовления креветок. Этот смуглый парень совершенно не ожидал встречи с французом и немедленно пригласил меня присоединиться к компании своих друзей-черкесов — посидеть, поговорить, закусить креветками. Его приятелей я с тех пор называю «Тимур и его команда». За многочисленными посиделками с Тимуром, сдобренными обильной едой и орошенными хорошей выпивкой, я понял, что это за штука — «кавказские манеры», в которых причудливо смешаны щедрость и экспансивность. Мы обсуждали и продолжаем обсуждать всевозможные темы. Тимур, я думаю, из-за своего двойного статуса «кавказца» и москвича теперь лучше понимает, почему я больше не живу во Франции (хотя он долго называл меня «экстремистом», раз я решил жить в этом спальном районе). Думаю, что многие россияне все еще считают, что иностранцы в Москве обязаны жить только в центре, и не понимаю, почему.

Мы часто говорим о свободе в России и во Франции, о том, что хотим жить по-своему и в соответствии с личными желаниями. Тимур, как и многие россияне, с которыми я обсуждал эти темы, думает, что множество законов Западной Европы создает высокий уровень безопасности в обществе и дает гражданам гарантию защиты и право бороться против административной несправедливости. Как правило, они думают, что в России слабость или отсутствие нормативно-правовой базы ставит гражданина в ситуацию, когда он не может протестовать против того, что ему не нравится, или бороться с проблемами в обществе. Они думают, что это своего рода беззаконие в стране. Поэтому многие говорят, что нужно создать гражданское общество в европейском стиле, для того чтобы улучшить повседневную жизнь в России. Но это иллюзия.

Во Франции, например, законы по защите прав граждан, к сожалению, привели к трудностям во многих областях. Как и в других западных странах, произошла «законодательная инфляция», которая ускорилась в течение нескольких лет. Есть тысячи законов, указов и постановлений, которые нужно соблюдать, есть французская пословица, которая говорит: «Все, что не разрешено, запрещено». Вы ничего не можете сделать, не узнав сперва, разрешено ли это прямо и однозначно. В начале Гражданского кодекса Наполеона, который и по сей день действует во Франции, написано: «Никто не должен игнорировать законов». Но сейчас существует так много законов, что воплотить наставления Наполеона стало невозможно.

Трудовой кодекс, который обязаны соблюдать компании, составляет более чем 900 страниц, не считая дополнительных соглашений по отраслям деятельности — это еще несколько тысяч страниц. Даже юристы, специализирующиеся в области трудового права, не могут знать этого всего. Кодекс — юридический ад для тех, кто управляет бизнесом. Всевозможные виды контроля часто мешают развивать бизнес. В Италии законов и подзаконных актов еще больше, но там национальная привычка — не следовать всем правилам и работать, даже если это не вполне легально.

В области личных свобод и защиты прав личности, которые интересуют многих россиян, также была законодательная инфляция, и особенно в последнее время. Сейчас меньшинства защищены лучше, чем большинство. Этот принцип родился в Америке — сейчас его называют «позитивной дискриминацией». Например, на вступительных экзаменах в ряд американских университетов чернокожий студент может быть принят с 80 баллами, тогда как белый обязан набрать 100. Применение этих идей во Франции способствовало появлению определенных групп населения, которые не подчиняются общим правилам, а живут по своим законам. Такое изменение законодательной структуры общества разрушило принципы равенства, к которому французы были очень привязаны.

Во Франции ограбленный гей может использовать свой статус «юридически признанного меньшинства» и получить лучшего адвоката, чем гетеросексуал. Простой пример, весьма удививший Тимура. Если во Франции вы подеретесь с кем-то на улице, то вас могут на год посадить в тюрьму. Если ваша жертва сможет доказать, что вы напали на нее, потому что вам не нравятся геи — юридически признанное меньшинство, — то суд может удвоить наказание.

Во Франции борьба против дискриминации переросла почти в тоталитаризм, особенно в области равных возможностей в поиске работы. В том же духе американской «позитивной дискриминации» политические власти настаивают на том, что государственные и частные компании обязаны брать на работу не меньше определенного процента работников, принадлежащих к «видимым меньшинствам». Это давление в основном полезно французам — выходцам из Северной Африки — и вредно всем остальным, не принадлежащим к видимым меньшинствам. Я имею в виду всех европейских иностранцев, численное большинство Европы. Созданы различные структуры, которые финансируются французским государством, а также различные частные ассоциации, живущие за счет различных административных структур правительства. Они следят за соблюдением прав меньшинств. Например, помогают ущемленным подавать судебные иски против владельцев жилья, которые отказывают в аренде члену видимого меньшинства, или против компаний, которые подбирают работников без учета новых правил.

Я уточняю: это не чья-то отдельная инициатива, а государственная политика. Организации, получающие государственные субсидии, выявляют возможные дискриминации, давят систематическое осуждение.

А что, если жертва не является членом ни одного меньшинства? Тогда напавший на нее отсидит всего год. Представим себе, что в России, в городе Оренбурге, молодого человека не пустили в ночной клуб, и он написал заявление в милицию о своей дискриминации: дескать, ему отказали, потому что он бурят. Сможет ли этот молодой человек выиграть дело и осудить ночной клуб?

Толерантность во Франции стала почти диктатурой. Если вы являетесь работодателем и отказываете кандидату, то он может заставить вас доказывать, что вы не приняли его на работу не из-за его происхождения. В этой области были законопроекты, которые предлагали резюме без фотографии, чтобы соискатель не оказался жертвой так называемой «дискриминации по лицу». Также предлагали убрать из резюме строку с адресом — потому что работодатели стремятся не брать на работу соискателей из неблагополучных районов и «зон беззакония» в пригородах Парижа.

Все эти меры, конечно, предприняты, чтобы не допустить несправедливости в отношении меньшинств по расовым или религиозным пониманиям, и изначально это неплохая идея. Но есть и обратный эффект: большинство белого и образованного французского населения чувствует себя проигравшим по сравнению с меньшинствами, как правило, иностранного происхождения. Большинство коренных французов считают, что множество новых законов и правил ущемляет их права и накладывает дополнительные обязательства. Меньшинства требуют себе все больше и больше особых прав. Во Франции существует, например, «Представительный совет Черных ассоциаций», CRAN, который занимается только интересами, правами и культурой народов Африки, это является разделением по этническому признаку. Эквивалент ассоциации, которая защищает права коренных французов (AGRIF), регулярно подвергается нападениям и обвинениям в расизме. Что это, как не двойной стандарт?

Для борьбы с этими коммунитарными неравенствами депутаты Европарламента приняли дополнительные законы. Например, закон о борьбе с «ношением религиозных символов», вызвавший много споров во Франции, запрещает еврейским студентам носить кипу в школе, католикам — надевать слишком большие или слишком заметные кресты, а мусульманские девочки не могут закутываться в исламский платок. Студент сикх был исключен из школы, когда уже заменил традиционный тюрбан на менее громоздкий. Его семья пыталась возражать, но суд вынес решение против него. Еще один аспект этой «законодательной инфляции» показывает, как секуляризм во Франции стал своего рода «государственной религией», которая уменьшает пространство мнений и свободы традиционных религий.

Озадаченный, Тимур спросил меня, что во Франции с личными свободами и как все может измениться в будущем для Западной Европы.

Во Франции множество отдельных индивидуальных прав определенных категорий граждан или общин в конце концов стали противоречить друг другу. Эти личные права косвенно влияют на права большинства (которое объединяет тех, кто не является членом меньшинства), создавая резкий контраст между «индивидуальными правами» и «свободой каждого». Всех этих проблем нет в России, и я обсуждаю эти вопросы с русскими так часто, как получается. Да, для нормальной работы общества нужна четкая законодательная база. Да, здоровое гражданское общество чрезвычайно важно. Нет, распространение личностных свобод не только защищает людей, но и нарушает покой общества (пусть и непреднамеренно).

Во Франции большинство не доверяет меньшинству, а меньшинства не ассимилируются с большинством, создавая закрытые сообщества, маленькие государства в государстве. Как и повсюду в Западной Европе, крайне правые националистические партии стали сильнее, и если мы хотим быть честными, то надо сказать, что эта проблема волнует общество. Я вижу в этих событиях прогрессирующее разрушение государства.

Многие французы видят политическую систему Франции жутко коррумпированной, прогнившей, закрытой и абсолютно безнадежной.

Разве французы удовлетворены судебной системой своей страны? Неужели они думают, что правосудие является справедливым? Неужели они думают, что их личные права гарантируются в суде? Многие россияне, которые думают, что на Западе лучше живется, наивны и полны иллюзий. Французское правосудие отказалось от королевской арбитражности более двух столетий назад, это правда. Существуют тексты, гарантирующие свободу граждан, но отсутствие политической власти мешает правосудию функционировать должным образом. Когда преступник приговорен менее чем к двум годам заключения, примерно в 60 % случаев он выходит свободным из здания суда, потому что в тюрьмах нет места, они переполнены. Преступнику говорят в суде, что вызовут его, как только освободится место. Проблема стара: власть слаба, судей мало, новые тюрьмы не строят. Жертва часто встречает своего обидчика на улице через несколько дней после суда, приговорившего преступника к тюремному заключению.

Наконец, я думаю, что очень важен эталон, к которому стремится общество. Не все русские знают, что наши политические элиты в Европе (и во Франции после ухода генерала де Голля) после Второй мировой копируют политические, социальные и моральные модели США. Это кажется мне ошибкой, потому что «американская модель» была создана недавно и опирается на территориальное невежество по отношению к аборигенам — индейцам. До половины прошлого века страны Западной Европы были очень однородны этнически, религиозно и даже социально. Миграция в них была в основном внутриевропейской, и многие страны работали по модели ассимиляции: приезжий должен был полностью отказаться от своей родной культуры и принять ценности страны, в которую он переехал жить. Когда после Второй мировой войны государства привлекли неевропейских иммигрантов, выходцев из своих бывших колоний, первая волна экономических мигрантов толкнулась с «мелкими» проблемами интеграции. Постепенно экономическая миграция стала иммиграцией, «бегством из бедности», что за несколько десятилетий сильно изменило лицо Европы. Евросоюз утверждает, что «времена меняются» и что общество должно теперь стать «мультикультурным», чтобы переварить массовую иммиграцию. Это означает, что все в стране должны жить вместе в гармонии, но каждый по-своему. Из-за того, что миграционные потоки никак не контролируются, а интеграционной политики в европейских государствах просто нет, появились замкнутые общины и гетто в большинстве крупных западных городов. Франция, как и многие страны Западной Европы, следует американской модели развития общества. Некоторые общины стали такими многочисленными и сильными, что теперь живут самостоятельно и не хотят почти никаких контактов с государством, принявшим их. На территориальные гетто, о которых я уже говорил, накладываются правовые аспекты, создающие ментальную изолированность. Ни англо-саксонская коммунитарная модель, ни интеграционная модель, выбранная Францией, не дали удовлетворительных результатов. Главы государств Франции, Германии и Англии публично объявили в 2001 году, что многонациональная модель, которую использовали их страны, провалилась. Но не слишком ли поздно?

Москва еще не знает проблем такого типа, и я искренне надеюсь, что никогда и не узнает. Но я обеспокоен, что ситуация может развиться в этом направлении; я считаю важным, чтобы этого никогда не произошло и чтобы Россия не развивалась по американской общинной модели.

Русское общество можно назвать многонациональным. Историк Наталья Нарочницкая так объясняет разницу между Западной Европой и Россией: «Россия отличается от других европейских стран тем, как она поглощает ее различные завоеванные народы. Когда татары и кавказцы были завоеваны, их лидеры были более чем интегрированы, даже возведены в дворянство. К их народам никогда не относились как к колонизированным и обращались на равных. Эти дворяне даже имели русских крепостных крестьян. Можете ли вы представить индийских лордов с английскими слугами?» Я пытаюсь представить себе алжирцев или африканцев дворянами во Франции; это все очень далеко от реальности нашего прошлого.

Думаю, здесь еще одна большая разница. Во Франции патриотизм не приветствуется, так как ассоциируется с шовинизмом и ксенофобией, а это может дискриминировать какое-то из меньшинств. Отсутствие права гордиться цветами своего флага усугубляется тем фактом, что представители национальных меньшинств и общин могут носить свои цвета — региона или сообщества иностранного происхождения. Это ловушка замкнутости общин, которая закрывается на Франции, и логика, которая может привести к сепаратизму и войне всех против каждого.

И меня каждый день удивляет патриотизм в России. Конечно, проблемы не решены и есть еще напряжение, но сегодня существует русский патриотизм, скорее культурный, чем политический; он объединяет людей разных взглядов. Это, на мой взгляд, объединяющий цемент, обеспечивающий взаимопонимание среди всех людей, живущих в огромной стране. Для многих французов, прижившихся в России, это понятие «общество, которое живет в относительной гармонии», — как глоток свежего воздуха. Я надеюсь, что мои дети в будущем смогут жить в России и наслаждаться постсоветским этажом, где люди так разнообразны, живут в гармонии друг с другом и с любовью к одной стране.

 

Источник

0

Новости партнёров:

shadow
shadow

Комментарии

  1. Александр    

    Что-то я не пойму, в чём этот товарищ увидел культурный патриотизм в России? Всё, что только можно наши граждане копируют с Запада,с Востока, но мало обращаются к собственным корням. Всякие Фен-Шуй, Карнеги, и Голливуд. Нет у нас культурного патриотизма, как массового явления.

    Будьте здоровы!)

    0

Добавить комментарий

Войти без регистрации: