Приблизительно в то же время, когда Ницше начал пользоваться печатной машинкой, серьезный молодой человек по имени Фредерик Уинслоу Тейлор (Frederick Winslow Taylor) принес секундомер на завод «Midvale Steel» в Филадельфии и начал серию исторических экспериментов, направленных на повышение производительности труда токарей этого завода. С согласия владельцев, он собрал группу рабочих и велел им работать на различных станках, а сам в это время записывал и засекал время каждого их движения и каждой операции на станке. Разбив все виды работ на последовательность небольших отдельных шагов, и проверив различные способы выполнения каждого из них, Тейлор составил для каждого работника набор точных инструкций — «алгоритм», как бы сказали сегодня. Работникам новый строгий режим пришелся не по нраву, они жаловались, что практически превратились в автоматы, но производительность завода взлетела.

Спустя более ста лет после изобретения парового двигателя промышленная революция, наконец, нашла свою философию и своего философа. Плотная индустриальная хореография Тейлора — его «система», как он любил ее называть — была принята с распростертыми объятиями среди промышленников по всей стране, а со временем — и во всем мире. В погоне за максимальной скоростью и максимальной производительностью владельцы заводов изучали трудовые движения и затраты времени, чтобы лучше организовать и устроить труд своих работников. Цель заключалась в том, чтобы, как определил Тейлор в своем знаменитом трактате 1911 года «Принципы научного метода управления», определить и принять для каждого вида работ «один наилучший метод», и тем самым добиться «во всем механическом искусстве постепенной замены эмпирических приемов научными». Как только эта система будет применена ко всем видам физического труда, как уверял Тейлор своих последователей, она вызовет реструктуризацию не только промышленности, но и общества, создав утопию идеальной производительности. «В прошлом на первом месте стоял человек», — заявил он; «в будущем на первое место должна встать система».

Тейлоровская система во многом еще с нами, она остается этикой промышленного производства. Сегодня, благодаря растущей власти над нашей интеллектуальной жизнью, которой обладают компьютерные специалисты и программисты, этика Тейлора начинает вторгаться и в область разума. Интернет — это машина, предназначенная для эффективного и автоматического сбора, передачи и манипуляции информацией, а легионы его программистов полны решимости найти «один наилучший метод» — идеальный алгоритм — для выполнения каждого умственного действия той работы, которую мы называем информационной.

Штаб-квартира Google, Googleplex, в г. Маунтин-Вью (Mountain View), Калифорния — главная церковь Интернета, а религия, практикуемая в ее стенах — Тейлоризм. По словам исполнительного директора компании Эрика Шмидта (Eric Schmidt), Google — это «компания, основанная вокруг науки измерений», и стремится она к тому, чтобы «систематизировать все», чем она занимается. Как пишет журнал «Harvard Business Review», собирая терабайты поведенческой информации через свой поисковик и другие сайты, компания ежедневно проводит тысячи экспериментов. Результаты этих экспериментов применяются для переработки алгоритмов, которые все больше и больше контролируют то, как люди находят информацию и извлекают из нее смысл. Google делает для умственной работы то, что Тейлор сделал для физической.

Компания заявила, что ее миссия — «организовать всю информацию мира и сделать ее общедоступной и полезной». Она стремится разработать «идеальный поисковый движок», который, по ее определению, «точно понимает, что вам нужно, и дает вам это». С точки зрения Google, информация — это товар, утилитарный ресурс, который можно перерабатывать и обрабатывать с промышленной эффективностью. Чем больше частей информации мы можем «получить» и чем быстрее мы можем извлечь их суть, тем более продуктивными мыслителями мы становимся.

Где предел? Сергей Брин (Sergey Brin) и Лари Пейдж (Larry Page), талантливые молодые люди, которые основали Google, работая над докторскими диссертациями в области вычислительной техники в Стэнфордском университете, часто упоминают о своем желании превратить поисковый движок в искусственный интеллект, машину подобную HAL, напрямую соединенную с мозгом. «Идеальный поисковый движок — это нечто, столь же умное, как и люди, или умнее», — сказал Пейдж в своей речи несколько лет назад. «Для нас работа в области поиска — это один из способов разработки искусственного интеллекта». В 2004 году в интервью журналу «Newsweek» Брин сказал: «Конечно, было бы лучше, если бы вся информация мира была напрямую подключена к вашему мозгу или к искусственному мозгу, который был бы умнее вашего». В прошлом году Пейдж на съезде ученых заявил, что Google «действительно пытается создать крупномасштабный искусственный интеллект».

Для пары ловкачей-математиков с большими деньгами и небольшой армией программистов такие стремления естественны и даже достойны восхищения. Будучи фундаментально научным предприятием, Google мотивируется желанием применять технологии, чтобы, по словам Эрика Шмидта, «решать такие задачи, которые никогда раньше не решали», а искусственный интеллект — это наисложнейшая из существующих задач. Почему бы именно Брину и Пейджу не попытаться решить ее?

Тем не менее, их легко брошенное утверждение, что нам всем «было бы лучше», если бы мозг был дополнен или даже вообще заменен искусственным интеллектом, не внушает спокойствия. Оно подразумевает веру в то, что интеллект является продуктом механического процесса, серии дискретных шагов, которые можно вычленить, измерить и оптимизировать. В мире Google, в который мы попадаем, когда выходим онлайн, очень мало места для неопределенности созерцания. Двусмысленность — это не путь к озарению, а — баг, который нужно исправить. Человеческий мозг — всего лишь устаревший компьютер, которому требуется процессор побыстрее и жесткий диск побольше.

Идея о том, что наш разум должен работать подобно высокоскоростной машине по обработке данных является не только неотъемлемой частью функционирования Интернета, но и его главенствующей бизнес-моделью. Чем быстрее мы путешествуем по Паутине — чем больше ссылок мы кликаем и страниц просматриваем — тем больше возможностей у Google и других компаний собрать о нас необходимую информацию и накормить нас соответствующей рекламой. Многие интернетовские предприниматели имеют финансовый интерес в сборе тех крупиц информации, что мы оставляем, порхая с ссылки на ссылку — чем больше крупиц, тем лучше. Последнее, чего хотят такие компании, так это способствовать неторопливому чтению или неспешным и сосредоточенным размышлениям. Отвлечь нас — в их экономических интересах.

Возможно, я слишком мнительный. Подобно тому, как существует тенденция возвеличивания технологического прогресса, существует и обратная тенденция — ожидать худшего от каждого нового инструмента, от каждой новой машины. В диалоге Платона «Федр» Сократ стенал по поводу развития письменности. Он опасался, что когда люди начнут полагаться на написанное слово, как замену знанию, удерживаемому в голове, они, по словам одного из участников диалога, «перестанут тренировать свою память и станут забывчивыми». А из-за того, что они смогут «получать информацию без надлежащих инструкций», они будут «казаться очень образованными, будучи, большей частью, достаточно безграмотными». Они будут «самодовольно считать себя мудрыми, не имея настоящей мудрости». Сократ не ошибся: новые технологии все таки возымели тот эффект, которого он опасался, но он оказался недальновидным. Он не смог предусмотреть то множество путей, посредством которых письмо и чтение распространяют информацию, стимулируют свежие идеи и увеличивают человеческое знание (если не мудрость).

Появление в 15 веке печатного станка Гуттенберга спровоцировало очередной раунд зубовного скрежета. Итальянский гуманист Иеронимо Скуарчафико (Hieronimo Squarciafico) был обеспокоен тем, что легкая доступность книг приведет к интеллектуальной лености, делая людей «менее прилежными» и ослабляя их ум. Иные утверждали, что доступность дешевых книг и газет подорвет авторитет религии, принизит работу ученых и переписчиков, спровоцирует мятеж и распутство. Как заметил профессор Нью-Йоркского университета Клэй Ширки (Clay Shirky): «Многие доводы против печатного станка были правильными и даже провидческими. Но, опять же, предрекатели несчастий не смогли представить несметное число благ, исходящих от печатного слова.

Поэтому — да, вы должны скептически относиться к моему скептицизму. Пожалуй, те, кто отвергают критиков Интернета, как луддитов и ностальгирующих, окажутся правы, а из наших сверхактивных умов выскочит золотой век интеллектуальных открытий и всеобщей мудрости. Затем, опять, Сеть — не алфавит, и, хотя, она и может заменить печатный станок, в то же время она производит совершенно другой продукт. То глубокое чтение, которому способствует последовательность отпечатанных страниц, ценно не только знанием, получаемым от слов автора, но и интеллектуальными вибрациями, которые эти слова активируют у нас в уме. В тихих просторах, открывающихся при продолжительном и ничем не отвлекаемом чтении, как и при любом другом акте погружения, если уж на то пошло, мы создаем свои собственные ассоциации, строим собственные предположения и аналогии, вскармливаем собственные идеи. Глубокое чтение, как утверждает Марианна Вулф, неотличимо от глубокого размышления.

Если мы потеряем эти пространства или заполним их «контентом», мы пожертвует чем-то важным не только в себе, но и в нашей культуре. В своем недавнем эссе драматург Ричард Формэн (Richard Foreman) красноречиво описал, что поставлено на карту:

Я происхожу из традиционной западной культуры, идеалом в которой (моим идеалом) считалась сложная, плотная, подобная кафедральному собору, структура высокообразованной и четкой личности — мужчины или женщины, несущих в себе самостоятельно выстроенную и уникальную версию всего наследия Запада. Но сейчас я наблюдаю, как во всех нас (включая меня) сложная внутренняя плотность заменяется новой личностью, развивающейся под давлением информационной перегрузки и технологии «мгновенного доступа».

По мере того, как иссякает наше «внутреннее хранилище плотного культурного наследия», заключает Формэн, мы рискуем превратиться в «людей-блинов — широких, но тонких, подключающихся к огромному источнику информации, получаемой простым нажатием кнопки».

Меня все преследует сцена из «2001». Что делает ее столь трогательной и странной — так это то, как эмоционально реагирует компьютер на разборку своего разума: отчаяние, усиливающееся вместе с тем, как одна за другой гаснут его схемы, по-детски искренние мольбы: «Я это чувствую. Я это чувствую. Мне страшно», и его окончательный возврат к тому, что можно назвать невинностью. Излияние эмоций HAL?а контрастирует с той бесчувственностью, которой в этом фильме характеризуются люди, занимающиеся своими делами с деловитостью роботов. Складывается ощущение, что они действуют и мыслят по сценарию, как будто выполняют некий алгоритм. В мире «2001» люди стали настолько похожими на машины, что машина оказывается самым человечным персонажем. В этом-то и кроется суть мрачного пророчества Кубрика: когда мы начинаем использовать компьютеры как средство постижения мира, наш собственный интеллект сплющивается до размеров искусственного.

Источник